глава 1
назад \ скроль вниз \
Алексей: Мне материться можно или не надо?
Альберт: Пока еще можно¹.
Алексей: Спасибо.
Альберт: Представишь себя аудитории в удобной для тебя манере?
Алексей: Слушай, очень сложный вопрос. Всегда трудно себя как-то охарактеризовать. Давай я просто скажу, что я поэт из Кемерово. Работал в драмтеатре [Кемеровский областной театр драмы имени А. В. Луначарского] актером. Учусь в магистратуре на критика.
Альберт: Как давно ты начал заниматься творчеством? Под творчеством я все-таки подразумеваю поэзию.
Алексей: Лет с 14, наверное.
Меня по литературе попросили написать стихотворение на какой-то праздник, чтобы мне поставили хорошую оценку за четверть. Мне понравилось, меня это увлекло. Я писал с 14 до 16, а потом бросил. У меня был очень счастливый период моей жизни. Потом, когда я учился на третьем курсе, я снова начал.
Альберт: Ты сказал, что у тебя «был очень счастливый период жизни», поэтому ты не писал. То есть ты согласен с утверждением, что поэты пишут тогда, когда плохо?
Алексей: Да, абсолютно. Мой любимый поэт Борис Рыжий сказал такую фразу, отвечая на вопрос «В чем трагедия поэта?»: «А разве поэту нужна трагедия? Трагедия поэта в том, что он уже поэт».
Альберт: Пока еще можно¹.
Алексей: Спасибо.
Альберт: Представишь себя аудитории в удобной для тебя манере?
Алексей: Слушай, очень сложный вопрос. Всегда трудно себя как-то охарактеризовать. Давай я просто скажу, что я поэт из Кемерово. Работал в драмтеатре [Кемеровский областной театр драмы имени А. В. Луначарского] актером. Учусь в магистратуре на критика.
Альберт: Как давно ты начал заниматься творчеством? Под творчеством я все-таки подразумеваю поэзию.
Алексей: Лет с 14, наверное.
Меня по литературе попросили написать стихотворение на какой-то праздник, чтобы мне поставили хорошую оценку за четверть. Мне понравилось, меня это увлекло. Я писал с 14 до 16, а потом бросил. У меня был очень счастливый период моей жизни. Потом, когда я учился на третьем курсе, я снова начал.
Альберт: Ты сказал, что у тебя «был очень счастливый период жизни», поэтому ты не писал. То есть ты согласен с утверждением, что поэты пишут тогда, когда плохо?
Алексей: Да, абсолютно. Мой любимый поэт Борис Рыжий сказал такую фразу, отвечая на вопрос «В чем трагедия поэта?»: «А разве поэту нужна трагедия? Трагедия поэта в том, что он уже поэт».
автор: Егор Мищенко
прочь
Нормальный человек никогда не сядет писать стихи — он будет заниматься бизнесом, будет инженером, будет воспитывать детей. Будет абсолютно счастлив. Ему в голову не придет идея писать стихи.
Альберт: У тебя есть стихотворение «Орхидеи завяли в мертвецком саду». Можешь коротко описать, что у тебя в жизни произошло, какой надрыв, что ты решил его написать?
Алексей: Это же стихотворение посвящено Владимиру Путину. У меня активная гражданско-политическая позиция, которая не совпадает со взглядами действующей власти. Я выражаю это через творчество: написал «Святые сроки» — меня как-то очень сильно возбудили поправки в Конституции.
Потом я написал «Фосген» [«Орхидеи завяли в мертвецком саду»]. Это про Владимира Путина стихотворение, потому что я считаю его режим диктатурой. Тоталитаризмом.
Альберт: Я предполагаю, что sad-манера в твоем творчестве — не маска лирического героя, а ты так смотришь на мир. Или я не прав?
Алексей: Да, да. Ты прав. Но я не могу однозначно сказать. Меня иногда вдохновляют слова. Мне очень нравится складывать слова в предложения. Я поклонник творчества [Жака] Дерриды и вообще людей, которые говорили о языке, о том, как складывается язык, о том, почему язык такой. Мне иногда просто нравится смотреть, что происходит, когда ты складываешь слова в предложения. Иногда стихи просто рождаются из-за этого. А иногда стихи — душевная боль.
Альберт: Приведи пример какого-то момента, когда ты понял, что тебе нужно выговориться.
Алексей: Да, был такой момент. Лето [2020 года]. Шесть утра. В Питере. Мы с моим другом — Станиславом Леонардовичем — сидели в KFC и кушали. К нам подошел мужчина и попросил 20 рублей на пиво. Он был такой искренний, у него глаза были как у ребенка, такие чистые. Он же был бомжем. Мы дали ему денег, он купил пиво и вернулся нас поблагодарить.
Мы подумали, что это настолько аутентичный и необычный человек, что мы обязательно должны с ним поговорить. В итоге, предложили, что мы купим ему покушать, поговорим с ним и запишем разговор на диктофон. Он согласился и рассказал про всю свою жизнь. С его слов, он участвовал в Чеченской кампании. После, когда он вернулся, он не смог адаптироваться к нормальной жизни. Начал пить. Спился. Сейчас он живет на улице.
Меня очень поразил его рассказ. Я решил написать: брал какие-то цитации из того, что мы записали, писал произведение. Оно еще не вышло, пока я его дописываю.
Алексей: Это же стихотворение посвящено Владимиру Путину. У меня активная гражданско-политическая позиция, которая не совпадает со взглядами действующей власти. Я выражаю это через творчество: написал «Святые сроки» — меня как-то очень сильно возбудили поправки в Конституции.
Потом я написал «Фосген» [«Орхидеи завяли в мертвецком саду»]. Это про Владимира Путина стихотворение, потому что я считаю его режим диктатурой. Тоталитаризмом.
Альберт: Я предполагаю, что sad-манера в твоем творчестве — не маска лирического героя, а ты так смотришь на мир. Или я не прав?
Алексей: Да, да. Ты прав. Но я не могу однозначно сказать. Меня иногда вдохновляют слова. Мне очень нравится складывать слова в предложения. Я поклонник творчества [Жака] Дерриды и вообще людей, которые говорили о языке, о том, как складывается язык, о том, почему язык такой. Мне иногда просто нравится смотреть, что происходит, когда ты складываешь слова в предложения. Иногда стихи просто рождаются из-за этого. А иногда стихи — душевная боль.
Альберт: Приведи пример какого-то момента, когда ты понял, что тебе нужно выговориться.
Алексей: Да, был такой момент. Лето [2020 года]. Шесть утра. В Питере. Мы с моим другом — Станиславом Леонардовичем — сидели в KFC и кушали. К нам подошел мужчина и попросил 20 рублей на пиво. Он был такой искренний, у него глаза были как у ребенка, такие чистые. Он же был бомжем. Мы дали ему денег, он купил пиво и вернулся нас поблагодарить.
Мы подумали, что это настолько аутентичный и необычный человек, что мы обязательно должны с ним поговорить. В итоге, предложили, что мы купим ему покушать, поговорим с ним и запишем разговор на диктофон. Он согласился и рассказал про всю свою жизнь. С его слов, он участвовал в Чеченской кампании. После, когда он вернулся, он не смог адаптироваться к нормальной жизни. Начал пить. Спился. Сейчас он живет на улице.
Меня очень поразил его рассказ. Я решил написать: брал какие-то цитации из того, что мы записали, писал произведение. Оно еще не вышло, пока я его дописываю.
Меня очень сильно вдохновила его жизнь: жизнь маленького, никому ненужного человека.
У него нет друзей, нет семьи, он абсолютно одинок в этом мире. Мне стало как-то очень больно и я решил, что его история и воля должны как-то отразиться в моем творчестве. Я уже три текста написал. Хочу сделать маленький сборник — текстов пять-шесть.
Альберт: Сборник только по рассказам того мужчины?
Алексей: Да. Даже так: сборник по моей рефлексии на то, что он мне рассказал. Мне кажется, так будет правильнее, ведь я описывал свою рефлексию на те моменты, где его история как-то соприкасалась с моей жизнью.
Альберт: Это будет лирическое произведение?
Алексей. Да, скорее всего. Запишем, подберем какую-то музыку. Мы хотим сделать, чтобы какие-то моменты из интервью в KFC были в начале. То есть сначала мужчина что-то говорит, а потом идет мое стихотворение.
Альберт: Ты такой прием уже использовал, когда цитировал Путина в одном из произведений. Прежде, чем мы перейдем к обсуждению работ твоего другого творческого проекта «ПРОЧЬ», объясни, почему на стихи ты накладываешь хип-хоповые биты?
Алексей: Не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос. Наверное, если бы у меня была возможность, то я накладывал бы другую музыку, но так как мы создали творческий тандем с моим товарищем, и за музыку отвечает он, я особо не спорю с его выбором. Так, как он это делает — меня устраивает.
Альберт: Ты сказал, что делал бы иначе. Можешь предположить, какой бы минус ты накладывал?
Алексей: Я бы накладывал Баха, мне очень нравится его музыка. Накладывал бы какую-то классическую музыку, как это делает Дима Птицами [Качмар]. Раньше, в 14-16 лет, мне нравилось, что он делает. Сейчас, конечно, я по-другому смотрю на его творчество, но оно имеет место быть. Самое оптимальное решение для стихотворения — классическая, неоклассическая музыка.
Альберт: Ты делишь свое творчество на какой-то коммерческий акт и на само творчество?
Алексей: Я, наверное, не настолько популярен, чтобы коммерциализировать свое творчество. Мы давали концерт, продавали билеты, заработали какие-то деньги. Но для меня это не самоцель творчества. Да, прекрасно, если платят, однако, если ничего не заработаю — тоже неплохо. Если денег как приятного бонуса [за творчество] нет, то я не особо огорчаюсь.
Альберт: Давай сравним Качмара и, прости, Полярного. Как ты считаешь, их творчество — подстраивание под запросы аудитории, чтобы это был коммерчески выгодный продукт, либо их взгляд на мир, который они передают через произведения?
Алексей: Все-таки я бы очень сильно разделил двух этих людей, так как Дима — про искусство, а Полярный абсолютно никакого отношения к искусству не имеет. То, что он пишет — лажа полная. Его поведение в Instagram, акции со сжиганием книг, вымаливанием предзаказов второй сказки, которую он называет второй Библией — это, конечно, ужасно и отвратительно.
Альберт: Сборник только по рассказам того мужчины?
Алексей: Да. Даже так: сборник по моей рефлексии на то, что он мне рассказал. Мне кажется, так будет правильнее, ведь я описывал свою рефлексию на те моменты, где его история как-то соприкасалась с моей жизнью.
Альберт: Это будет лирическое произведение?
Алексей. Да, скорее всего. Запишем, подберем какую-то музыку. Мы хотим сделать, чтобы какие-то моменты из интервью в KFC были в начале. То есть сначала мужчина что-то говорит, а потом идет мое стихотворение.
Альберт: Ты такой прием уже использовал, когда цитировал Путина в одном из произведений. Прежде, чем мы перейдем к обсуждению работ твоего другого творческого проекта «ПРОЧЬ», объясни, почему на стихи ты накладываешь хип-хоповые биты?
Алексей: Не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос. Наверное, если бы у меня была возможность, то я накладывал бы другую музыку, но так как мы создали творческий тандем с моим товарищем, и за музыку отвечает он, я особо не спорю с его выбором. Так, как он это делает — меня устраивает.
Альберт: Ты сказал, что делал бы иначе. Можешь предположить, какой бы минус ты накладывал?
Алексей: Я бы накладывал Баха, мне очень нравится его музыка. Накладывал бы какую-то классическую музыку, как это делает Дима Птицами [Качмар]. Раньше, в 14-16 лет, мне нравилось, что он делает. Сейчас, конечно, я по-другому смотрю на его творчество, но оно имеет место быть. Самое оптимальное решение для стихотворения — классическая, неоклассическая музыка.
Альберт: Ты делишь свое творчество на какой-то коммерческий акт и на само творчество?
Алексей: Я, наверное, не настолько популярен, чтобы коммерциализировать свое творчество. Мы давали концерт, продавали билеты, заработали какие-то деньги. Но для меня это не самоцель творчества. Да, прекрасно, если платят, однако, если ничего не заработаю — тоже неплохо. Если денег как приятного бонуса [за творчество] нет, то я не особо огорчаюсь.
Альберт: Давай сравним Качмара и, прости, Полярного. Как ты считаешь, их творчество — подстраивание под запросы аудитории, чтобы это был коммерчески выгодный продукт, либо их взгляд на мир, который они передают через произведения?
Алексей: Все-таки я бы очень сильно разделил двух этих людей, так как Дима — про искусство, а Полярный абсолютно никакого отношения к искусству не имеет. То, что он пишет — лажа полная. Его поведение в Instagram, акции со сжиганием книг, вымаливанием предзаказов второй сказки, которую он называет второй Библией — это, конечно, ужасно и отвратительно.
Я очень негативно отношусь к Полярному. Он только про коммерцию. А Дима Птицами — он про другое.
У него не то чтобы слащавая лирика… Мне его лирика просто не близка. Но есть люди с каким-то более сентиментальным видением мира, которым его стихотворения будут близки. Все-таки отношу его к человеку искусства.
Альберт: Ты использовал эпитеты «ужасно» и «отвратительно», когда говорил о творчестве Полярного. Ты бы, наверное, так же оценил его акт, когда он написал, что совершит суицид, если не продаст нужное количество книг, да?
Алексей: Да. Это же манипуляция. Любая манипуляция — плохо. Он, получается, абьюзер своих читателей. Он — коммерция. Все, что он делает — получается плохо. Он симулякр. Почему он популярен? Я могу тебе объяснить. Он отвечает на запросы аудитории девочек 12-14 лет. Все.
Альберт: Коснемся симулякров. Что ты ставишь в творчестве выше: форму или содержание?
Алексей: Я отвечу довольно банально: идеальная пропорция, когда ты половину внимания уделяешь форме, а половину — содержанию. Если же ты выходишь в абсолютную форму, то получается некий постмодернистский акт, который понятен только тебе. Все-таки граница — маятник от одного к другому — уместна и в вопросе перехода от формы к содержанию. Но, на самом деле, я над формой редко задумываюсь.
Альберт: У меня сугубо дружеские намерения, но ты себе позволяешь использовать морозорозные рифмы. Как ты можешь объяснить такой выбор слов для рифмовки?
Алексей: Конечно же, после написания стихотворения происходит какая-то работа над ним. Когда я написал какую-то структуру, пытаюсь понять, как можно созданное улучшить. Если я как-то своим маленьким мозгом понимаю, что могу что-то улучшить, то я улучшаю. Если не могу — оставлю так. Я не считаю, что это критическая ошибка, потому что, например, даже в творчестве Бродского мы можем найти довольно банальные смыслы и рифмы. В других же произведениях уместно уже говорить о какой-то метафизической вселенской гениальности Иосифа Александровича. Где-то, чтобы описать что-то, мне требуется минимум инструментов. К примеру, в любовных стихотворениях. А в каких-то стихах, где я говорю о Вселенной, о суперконцепциях, то я буду использовать нечто более сложное, более важное. В бытовых же зарисовках я буду использовать что-то простое для целостности жанра, скажем так.
Альберт: Встречал разные взгляды на такое отношение к рифме. Кто-то измеряет произведение просодиями, кто-то использует классические расчеты с, например, ямбами и дактилями. Подходы иногда выдают литературное течение. Можешь сказать, относишь ли ты себя к какому-то течению?
Альберт: Ты использовал эпитеты «ужасно» и «отвратительно», когда говорил о творчестве Полярного. Ты бы, наверное, так же оценил его акт, когда он написал, что совершит суицид, если не продаст нужное количество книг, да?
Алексей: Да. Это же манипуляция. Любая манипуляция — плохо. Он, получается, абьюзер своих читателей. Он — коммерция. Все, что он делает — получается плохо. Он симулякр. Почему он популярен? Я могу тебе объяснить. Он отвечает на запросы аудитории девочек 12-14 лет. Все.
Альберт: Коснемся симулякров. Что ты ставишь в творчестве выше: форму или содержание?
Алексей: Я отвечу довольно банально: идеальная пропорция, когда ты половину внимания уделяешь форме, а половину — содержанию. Если же ты выходишь в абсолютную форму, то получается некий постмодернистский акт, который понятен только тебе. Все-таки граница — маятник от одного к другому — уместна и в вопросе перехода от формы к содержанию. Но, на самом деле, я над формой редко задумываюсь.
Альберт: У меня сугубо дружеские намерения, но ты себе позволяешь использовать морозорозные рифмы. Как ты можешь объяснить такой выбор слов для рифмовки?
Алексей: Конечно же, после написания стихотворения происходит какая-то работа над ним. Когда я написал какую-то структуру, пытаюсь понять, как можно созданное улучшить. Если я как-то своим маленьким мозгом понимаю, что могу что-то улучшить, то я улучшаю. Если не могу — оставлю так. Я не считаю, что это критическая ошибка, потому что, например, даже в творчестве Бродского мы можем найти довольно банальные смыслы и рифмы. В других же произведениях уместно уже говорить о какой-то метафизической вселенской гениальности Иосифа Александровича. Где-то, чтобы описать что-то, мне требуется минимум инструментов. К примеру, в любовных стихотворениях. А в каких-то стихах, где я говорю о Вселенной, о суперконцепциях, то я буду использовать нечто более сложное, более важное. В бытовых же зарисовках я буду использовать что-то простое для целостности жанра, скажем так.
Альберт: Встречал разные взгляды на такое отношение к рифме. Кто-то измеряет произведение просодиями, кто-то использует классические расчеты с, например, ямбами и дактилями. Подходы иногда выдают литературное течение. Можешь сказать, относишь ли ты себя к какому-то течению?
Алексей: Нет. Нет, нет-нет. Я считаю, что к чему-то привязывать себя, значит себя ограничивать.
Поэтому я считаю глупостью говорить, что я либерал, демократ, националист, монархист. Во мне есть все. Есть капелька от этого, от этого, от этого. Я творческий космополит, который собирает в себя все по кусочкам.
Альберт: Можем ли мы говорить о том, что ты творческий оппортунист? Понятие «оппортунизма» обычно применяется в политическом дискурсе. Речь идет об изменении мнения в зависимости от условий. И давай избавимся от негативной коннотации мол человек переобувается.
Алексей: Да, вполне, потому что каждое утро, когда я просыпаюсь, я просыпаюсь новым человеком. Во мне что-то борется. Сегодня я могу придерживаться одной точки зрения, а завтра — другой. Это абсолютно нормально, так как я расту, развиваюсь. Сегодня мне хочется говорить об одном, а завтра — о другом. Например, сегодня меня бросила девушка, а завтра кто-то погиб. В разных условиях я буду мыслить по-разному.
Альберт: Деление себя по жизненным отрезкам… А почему ты поделил себя как творческую единицу на «Леша Виниченко» и «ПРОЧЬ»?
Алексей: Один паблик про музыку и то, как мы совмещаем экспериментальное звучание, ищем гармонию в музыке со словами. Второй — то, как я ищу себя в звучании слов.
Альберт: Ты довольно трепетно относишься к словам как к номинативным единицам. Есть ли какой-то смысл в названии «ПРОЧЬ» или это просто случайное название?
Алексей: Первое, что мы сделали — записали стихотворения Рыжего, Бродского и других великих русских поэтов и назвали это «Бесполезный солипсизм».
Альберт: Можем ли мы говорить о том, что ты творческий оппортунист? Понятие «оппортунизма» обычно применяется в политическом дискурсе. Речь идет об изменении мнения в зависимости от условий. И давай избавимся от негативной коннотации мол человек переобувается.
Алексей: Да, вполне, потому что каждое утро, когда я просыпаюсь, я просыпаюсь новым человеком. Во мне что-то борется. Сегодня я могу придерживаться одной точки зрения, а завтра — другой. Это абсолютно нормально, так как я расту, развиваюсь. Сегодня мне хочется говорить об одном, а завтра — о другом. Например, сегодня меня бросила девушка, а завтра кто-то погиб. В разных условиях я буду мыслить по-разному.
Альберт: Деление себя по жизненным отрезкам… А почему ты поделил себя как творческую единицу на «Леша Виниченко» и «ПРОЧЬ»?
Алексей: Один паблик про музыку и то, как мы совмещаем экспериментальное звучание, ищем гармонию в музыке со словами. Второй — то, как я ищу себя в звучании слов.
Альберт: Ты довольно трепетно относишься к словам как к номинативным единицам. Есть ли какой-то смысл в названии «ПРОЧЬ» или это просто случайное название?
Алексей: Первое, что мы сделали — записали стихотворения Рыжего, Бродского и других великих русских поэтов и назвали это «Бесполезный солипсизм».
Алексей: Мы подумали, а как бы тогда назвать нашу группу? Решили, что будет прикольно: «ПРОЧЬ» «Бесполезный солипсизм». Так родилось название.
Альберт: Оригинальное решение. Тогда разберем другой момент твоей творческой личности. Кроме того, что ты в начале разговора позволил себе мысль, что пишешь тогда, когда тебе плохо, ты еще дискредитируешь творчество «творца» в произведениях, например, в «Художнике»². Почему?
Алексей: «Художник» не дискредитирует творчество творца. Это, наоборот, самое жизнерадостное стихотворение, которое я написал. Я же искренне сопереживаю герою, который оказался никому не нужным со своим творчеством, хотя он был прекрасным человеком. Я позволяю себе в стихотворении банальные рифмы, потому что я говорю о простом человеке, который пытался сделать что-то хорошее для людей, но его не поняли. Он никому не был нужен. «Художник» о какой-то беспомощности, ненужности творчества для простого обывателя. Но я дискредитирую творца как Бога, как абсолют. Да, я постоянно подвергаю сомнению значимость и существование Бога.
Алексей: «Художник» не дискредитирует творчество творца. Это, наоборот, самое жизнерадостное стихотворение, которое я написал. Я же искренне сопереживаю герою, который оказался никому не нужным со своим творчеством, хотя он был прекрасным человеком. Я позволяю себе в стихотворении банальные рифмы, потому что я говорю о простом человеке, который пытался сделать что-то хорошее для людей, но его не поняли. Он никому не был нужен. «Художник» о какой-то беспомощности, ненужности творчества для простого обывателя. Но я дискредитирую творца как Бога, как абсолют. Да, я постоянно подвергаю сомнению значимость и существование Бога.
глава 2
другое
Знаешь, единственное, что я понял к 22 годам: вся наша жизнь начинается после осознания нашей смертности, потому что мы не знаем, что будет завтра, что будет через несколько минут.
В конечном счете мы все когда-то умрем. Может быть, завтра. Вдруг меня собьет пьяный водитель. Я умру, я смертен. Когда человек понимает, что он смертен, у него начинается другая жизнь. Когда ты осознаешь, что умрешь Завтра, то ты задаешь вопросы: зачем я делаю то, что не хочу делать, зачем я дружу с людьми, с которыми не хочу дружить, зачем я гонюсь за ценностями, которые мне не нужны. С пониманием того, что я умру Завтра, я буду иначе жить сегодня.
Считаю, что осознание смертности — главное, что должен осознать человек. Человек начинает задавать себе какие-то экзистенциальные вопросы: а зачем мне это все, а что будет после? Я постоянно думаю об этих вопросах.
Трансперсональная психология говорит о том, что мы расщепимся до каких-то квантовых частиц и отправимся в космос, и наша боль будет передаваться другому ребенку. Возможно, будет так. Возможно, мы станем какой-то энергией. Я не знаю, что будет дальше.
Альберт: Давай сейчас в форме блица раскроем некоторые пункты твоего предыдущего месседжа.
Ты веришь в Бога?
Алексей: Однозначно я ответить не могу. Я постоянно сомневаюсь, скептически отношусь к религии как к форме существования людей. Вообще, я понимаю, что религия — очень нужная вещь. Когда у человека ничего не остается в жизни, когда он потерян, когда у него умирают близкие, он может пойти в храм. Я сам иногда хожу в храмы, так как мне нравится атмосфера, которая там есть. Некая благость. Ты перестаешь думать о мирских делах и молча разговариваешь сам с собой.
Считаю, что Бога нет в таком представлении, как он представляется в православии, католицизме или исламе. Но я уверен, что человек настолько сложно устроен, что если после нашей жизни просто пустота, то это очень страшно и полное фиаско. Я думаю, что какое-то продолжение нашей жизни должно быть. Но в однозначного Бога-отца я в большей степени не верю.
Увлекаюсь историей религии, буддизмом, индуизмом.
Альберт: Извини, что перебью. Давай представим, что есть какая-то линия, где начальная точка — атеизм, а конечная — фанатичная вера. В промежутках теизм, деизм, пантеизм и их модификации...
Алексей: Понял. Я, наверное, агностик, но более предрасположенный к вере агностик.
Альберт: Хорошо, тогда продолжим блиц. Насчет художника (см. «Художник») ты сказал, что тебе его жаль, потому что он делает хорошие вещи для людей, но в итоге все равно никому не нужен. Давай смоделируем ситуацию. Чтобы ты посоветовал такому человеку, если бы Художник из твоего стихотворения был в реальности.
Алексей: Таких людей в реальности очень много. Я не смогу ничего ему посоветовать, потому что такой человек — абсолютный альтруист по своей натуре. Ему не важны ни признание, ни слава, ни деньги. Ему важны какие-то более глубинные ценности. Зато я бы мог посоветовать что-то людям, которые его окружают.
Я смотрел фильм Юрия Быкова «Дурак». Там есть фраза, по-моему, очень гениальная: «Разве ты не понимаешь, что мы живем как свиньи и дохнем как свиньи просто потому, что мы друг другу никто». Я бы наверное сказал бы эту фразу людям, которые окружают Художника. Наш мир в какой-то степени эгоистичный, и пока мы не поймем, что наша жизнь заключается в жизни другого, мы не заживем лучше.
Хочу отметить, что мы не должны как-то подчиняться другому мнению, слушать все, что нам говорят другие люди и соответствовать их желаниями и представлениям. Я говорю о помощи. О том, что человек должен слушать других людей не в плане «быть таким, каким хотят его видеть другие», а слушать и помогать человеку, сострадать.
Альберт: Неплохой ход. Ты сменил направление, немного отойдя от вопроса.
Алексей: А что я могу ему посоветовать… Наверное, лирический герой был счастлив, ему было неважно то, что другие люди его не понимают. Он нес какую-то идею и жил этим. Он даже не хотел быть услышанным.
У «Сплина» есть замечательная песня «Чудак». Там говорится, что «он шёл к людям, он нёс им надежду, любовь, красоту. Люди взяли его и гвоздями прибили к кресту». И история Художника, на самом деле, такая же история Иисуса Христа.
Без религиозных подтекстов считаю, что Библия — величайшая книга, если ее оценивать с искусствоведческой точки зрения. Если мы будем говорить о том, что Библия наполнена метафорами о жизни человека и сколько лет назад она была написана… Гениальное произведение. История Иисуса Христа — история каждого человека, непонятого, неуслышанного. Человека, который хотел дать людям любовь, но они прошли мимо чужой проблемы, чужого горя.
Считаю, что осознание смертности — главное, что должен осознать человек. Человек начинает задавать себе какие-то экзистенциальные вопросы: а зачем мне это все, а что будет после? Я постоянно думаю об этих вопросах.
Трансперсональная психология говорит о том, что мы расщепимся до каких-то квантовых частиц и отправимся в космос, и наша боль будет передаваться другому ребенку. Возможно, будет так. Возможно, мы станем какой-то энергией. Я не знаю, что будет дальше.
Альберт: Давай сейчас в форме блица раскроем некоторые пункты твоего предыдущего месседжа.
Ты веришь в Бога?
Алексей: Однозначно я ответить не могу. Я постоянно сомневаюсь, скептически отношусь к религии как к форме существования людей. Вообще, я понимаю, что религия — очень нужная вещь. Когда у человека ничего не остается в жизни, когда он потерян, когда у него умирают близкие, он может пойти в храм. Я сам иногда хожу в храмы, так как мне нравится атмосфера, которая там есть. Некая благость. Ты перестаешь думать о мирских делах и молча разговариваешь сам с собой.
Считаю, что Бога нет в таком представлении, как он представляется в православии, католицизме или исламе. Но я уверен, что человек настолько сложно устроен, что если после нашей жизни просто пустота, то это очень страшно и полное фиаско. Я думаю, что какое-то продолжение нашей жизни должно быть. Но в однозначного Бога-отца я в большей степени не верю.
Увлекаюсь историей религии, буддизмом, индуизмом.
Альберт: Извини, что перебью. Давай представим, что есть какая-то линия, где начальная точка — атеизм, а конечная — фанатичная вера. В промежутках теизм, деизм, пантеизм и их модификации...
Алексей: Понял. Я, наверное, агностик, но более предрасположенный к вере агностик.
Альберт: Хорошо, тогда продолжим блиц. Насчет художника (см. «Художник») ты сказал, что тебе его жаль, потому что он делает хорошие вещи для людей, но в итоге все равно никому не нужен. Давай смоделируем ситуацию. Чтобы ты посоветовал такому человеку, если бы Художник из твоего стихотворения был в реальности.
Алексей: Таких людей в реальности очень много. Я не смогу ничего ему посоветовать, потому что такой человек — абсолютный альтруист по своей натуре. Ему не важны ни признание, ни слава, ни деньги. Ему важны какие-то более глубинные ценности. Зато я бы мог посоветовать что-то людям, которые его окружают.
Я смотрел фильм Юрия Быкова «Дурак». Там есть фраза, по-моему, очень гениальная: «Разве ты не понимаешь, что мы живем как свиньи и дохнем как свиньи просто потому, что мы друг другу никто». Я бы наверное сказал бы эту фразу людям, которые окружают Художника. Наш мир в какой-то степени эгоистичный, и пока мы не поймем, что наша жизнь заключается в жизни другого, мы не заживем лучше.
Хочу отметить, что мы не должны как-то подчиняться другому мнению, слушать все, что нам говорят другие люди и соответствовать их желаниями и представлениям. Я говорю о помощи. О том, что человек должен слушать других людей не в плане «быть таким, каким хотят его видеть другие», а слушать и помогать человеку, сострадать.
Альберт: Неплохой ход. Ты сменил направление, немного отойдя от вопроса.
Алексей: А что я могу ему посоветовать… Наверное, лирический герой был счастлив, ему было неважно то, что другие люди его не понимают. Он нес какую-то идею и жил этим. Он даже не хотел быть услышанным.
У «Сплина» есть замечательная песня «Чудак». Там говорится, что «он шёл к людям, он нёс им надежду, любовь, красоту. Люди взяли его и гвоздями прибили к кресту». И история Художника, на самом деле, такая же история Иисуса Христа.
Без религиозных подтекстов считаю, что Библия — величайшая книга, если ее оценивать с искусствоведческой точки зрения. Если мы будем говорить о том, что Библия наполнена метафорами о жизни человека и сколько лет назад она была написана… Гениальное произведение. История Иисуса Христа — история каждого человека, непонятого, неуслышанного. Человека, который хотел дать людям любовь, но они прошли мимо чужой проблемы, чужого горя.
Я не могу ничего посоветовать Художнику, так как он Бог. У него все есть. Проблема не в нем, а в людях, которые его окружают.
Альберт: В постмодернизме есть концепция о «Смерти» Бога, «смерти» субъекта, «смерти» автора. Коротко говоря, человек или Бог — набор текстов. Можно ли сказать, что ты примеряешь на себя текстовую характеристику из «Художника»?
Алексей: Не знаю. Наверное, будет какое-то лукавство сказать, что нет. Наверное, проецирую. Пока мы находимся на разных стадиях с Художником, потому что я понят: люди ходят на концерты, пишут, что им нравится, не нравится. Им прикольно. А Художника все воспринимают критически. Я бы мог быть этим Художником, но мне больше повезло.
Альберт: То есть ты списываешь все на волю случая, а не на мастерство?
Алексей: Да. Наверное, да. Мы как-то сидели с моим другом на лавке и выдвинули теорию, что вся наша жизнь — случайность и цикличность. Для кого-то — случайная цикличность, а для кого-то — цикличная случайность. Это не просто перемена слов местами, а перемена смыслов, потому что я действительно понял, что наша жизнь — случайность и цикличность. Ты либо сцикливаешь случайность, либо случайность сцикливает тебя. Если случайность зацикливает тебя, то это довольно страшно.
Альберт: Ты сам дошел до этой идеи или где-то подсмотрел? Здесь нужна ремарка: в культурном коде, к которому мы в течение разговора обращались, можно найти какие-то референсы на то, что мы обсуждаем…
Алексей: Слушай, мы как-то поняли это, сидя на лавке, попивая пиво. Возможно, это у кого-то есть, но я такого не читал. Скорее всего, 100%. Мы же знаем только поэтов или, например, философов первого эшелона. Поэтому, я мог где-то это прочитать и сейчас выдать за свое. По крайней мере, я не помню.
Альберт: Какая метафизическая лавочка… Назови трех любимых русских поэтов, исключая Бродского.
Алексей. Современных я назову отдельно, классических — отдельно. Мне нравится Борис Рыжий, Осип Мандельштам, Георгий Иванов — поэт второго эшелона. Мне очень нравится еще Игорь Северянин.
Из современных: Леха Никонов, Луперкаль, который рэпер, но я считаю его поэтом. Мне нравится Тесли, Макулатура, Туманов.
Альберт: Ты сейчас обозначил сложную методологическую проблему. Давай для примера. Хаски как творческую единицу ты воспринимаешь больше как поэта или музыканта?
Алексей: Хаски однозначно прекраснейший художник и занимается невероятным искусством. И я воспринимаю его и как поэта, и как музыканта.
Альберт: Никакая часть не перевешивает?
Алексей: Если мы говорим о группе «Макулатура», например, то у них музыка уходит на второй план, а поэзия на первый. А у Хаски абсолютная гармония, когда он под свои тексты подбирает очень сложную и самодостаточную музыку, делает из этого какой-то пласт искусства. Но и как поэт он полностью самодостаточный.
Альберт: Мы уже на периферии обсуждения поэзии. Давай немного отойдем от темы. Что последнее ты прочитал?
Алексей: Последним я прочитал «Хризантема и меч» Руты Бенедикт. Это антропологическое исследование американского культуролога, которая писала про Японию, но так как ей был запрещен въезд в страну, то она собирала [информацию] про Японию, находясь в Америке.
Альберт: Странный вопрос, но ты посоветуешь эту книгу для прочтения?
Алексей: Знаешь, нет. Человеку, который увлекается культурологией или Японией, да, я бы посоветовал. Для другого человека, мне кажется, это будет сложной литературой, потому что это научный текст. Если же посоветовать книги, которые подойдут каждому… Я могу посоветовать.
Альберт: Давай. Только объясни, что ты подразумеваешь под «каждому»? То есть то, что подойдет человеку без фоновых знаний, без культурного бэкграунда?
Алексей: Ну да… Да. Мы говорили о культурологической работе и какому-нибудь юристу читать это не особо-то и нужно. Это для него ненужные знания. Какому-нибудь юристу или инженеру, я считаю, что нужно прочитать Пелевина.
Альберт: Что именно у Пелевина?
Алексей: Я бы ранние работы посоветовал, потому что мы сейчас с Виктором Олеговичем [Пелевиным] пошли разными дорогами, так как для меня он повторяется в каждой новой книге. А «Жизнь насекомых», «Чапаев и Пустота» я люблю перечитывать. Хотя, можно и новые почитать, например, IPhuck 10.
Альберт: Есть мнение, что Пелевина очень сложно читать, если не включать синдром поиска глубокого смысла. Что думаешь об этом?
Алексей: Не знаю. Наверное, будет какое-то лукавство сказать, что нет. Наверное, проецирую. Пока мы находимся на разных стадиях с Художником, потому что я понят: люди ходят на концерты, пишут, что им нравится, не нравится. Им прикольно. А Художника все воспринимают критически. Я бы мог быть этим Художником, но мне больше повезло.
Альберт: То есть ты списываешь все на волю случая, а не на мастерство?
Алексей: Да. Наверное, да. Мы как-то сидели с моим другом на лавке и выдвинули теорию, что вся наша жизнь — случайность и цикличность. Для кого-то — случайная цикличность, а для кого-то — цикличная случайность. Это не просто перемена слов местами, а перемена смыслов, потому что я действительно понял, что наша жизнь — случайность и цикличность. Ты либо сцикливаешь случайность, либо случайность сцикливает тебя. Если случайность зацикливает тебя, то это довольно страшно.
Альберт: Ты сам дошел до этой идеи или где-то подсмотрел? Здесь нужна ремарка: в культурном коде, к которому мы в течение разговора обращались, можно найти какие-то референсы на то, что мы обсуждаем…
Алексей: Слушай, мы как-то поняли это, сидя на лавке, попивая пиво. Возможно, это у кого-то есть, но я такого не читал. Скорее всего, 100%. Мы же знаем только поэтов или, например, философов первого эшелона. Поэтому, я мог где-то это прочитать и сейчас выдать за свое. По крайней мере, я не помню.
Альберт: Какая метафизическая лавочка… Назови трех любимых русских поэтов, исключая Бродского.
Алексей. Современных я назову отдельно, классических — отдельно. Мне нравится Борис Рыжий, Осип Мандельштам, Георгий Иванов — поэт второго эшелона. Мне очень нравится еще Игорь Северянин.
Из современных: Леха Никонов, Луперкаль, который рэпер, но я считаю его поэтом. Мне нравится Тесли, Макулатура, Туманов.
Альберт: Ты сейчас обозначил сложную методологическую проблему. Давай для примера. Хаски как творческую единицу ты воспринимаешь больше как поэта или музыканта?
Алексей: Хаски однозначно прекраснейший художник и занимается невероятным искусством. И я воспринимаю его и как поэта, и как музыканта.
Альберт: Никакая часть не перевешивает?
Алексей: Если мы говорим о группе «Макулатура», например, то у них музыка уходит на второй план, а поэзия на первый. А у Хаски абсолютная гармония, когда он под свои тексты подбирает очень сложную и самодостаточную музыку, делает из этого какой-то пласт искусства. Но и как поэт он полностью самодостаточный.
Альберт: Мы уже на периферии обсуждения поэзии. Давай немного отойдем от темы. Что последнее ты прочитал?
Алексей: Последним я прочитал «Хризантема и меч» Руты Бенедикт. Это антропологическое исследование американского культуролога, которая писала про Японию, но так как ей был запрещен въезд в страну, то она собирала [информацию] про Японию, находясь в Америке.
Альберт: Странный вопрос, но ты посоветуешь эту книгу для прочтения?
Алексей: Знаешь, нет. Человеку, который увлекается культурологией или Японией, да, я бы посоветовал. Для другого человека, мне кажется, это будет сложной литературой, потому что это научный текст. Если же посоветовать книги, которые подойдут каждому… Я могу посоветовать.
Альберт: Давай. Только объясни, что ты подразумеваешь под «каждому»? То есть то, что подойдет человеку без фоновых знаний, без культурного бэкграунда?
Алексей: Ну да… Да. Мы говорили о культурологической работе и какому-нибудь юристу читать это не особо-то и нужно. Это для него ненужные знания. Какому-нибудь юристу или инженеру, я считаю, что нужно прочитать Пелевина.
Альберт: Что именно у Пелевина?
Алексей: Я бы ранние работы посоветовал, потому что мы сейчас с Виктором Олеговичем [Пелевиным] пошли разными дорогами, так как для меня он повторяется в каждой новой книге. А «Жизнь насекомых», «Чапаев и Пустота» я люблю перечитывать. Хотя, можно и новые почитать, например, IPhuck 10.
Альберт: Есть мнение, что Пелевина очень сложно читать, если не включать синдром поиска глубокого смысла. Что думаешь об этом?
Алексей: Мне кажется, что чтобы читать Пелевина нужно думать.
Но это слишком громкие слова. Есть прекрасная концепция у [Ролана] Барта в эссе «Смерть автора» о том, что неважно, что писал автор, важно то, что понимаем мы. Если вам очень нравится копаться в глубоких смыслах, то вы можете их найти. А можете воспринимать тексты Пелевина как аллюзию на нашу жизнь.
Альберт: Мне кажется, что поэзия — ограниченный набор инструментов, чтобы нести какую-то идею, например, по сравнению с прозой. Планируешь ли ты заниматься еще каким-то творчеством, чтобы передать месседж или считаешь, что поэзия самодостаточна?
Алексей: Поэтому мы и накладываем музыку на стихи, так как это еще одна форма восприятия. К прозе меня не тянет, но эссе или критические очерки я некоторое время писал. Еще я работал на Кинопоиске и писал рецензии за деньги. Да и когда я выхожу на сцену, я всегда несу свою жизненную позицию. Кого бы я ни играл, ни писал, там всегда есть частичка какого-то моего месседжа. К слову, мне близка режиссура.
Сейчас я делаю эскиз спектакля «Мама, мне оторвало руку», но из-за пандемии все перенеслось, у театра нет денег. Такая пьеса о подростковом мытарстве, о непонимании.
Альберт: Мне кажется, что поэзия — ограниченный набор инструментов, чтобы нести какую-то идею, например, по сравнению с прозой. Планируешь ли ты заниматься еще каким-то творчеством, чтобы передать месседж или считаешь, что поэзия самодостаточна?
Алексей: Поэтому мы и накладываем музыку на стихи, так как это еще одна форма восприятия. К прозе меня не тянет, но эссе или критические очерки я некоторое время писал. Еще я работал на Кинопоиске и писал рецензии за деньги. Да и когда я выхожу на сцену, я всегда несу свою жизненную позицию. Кого бы я ни играл, ни писал, там всегда есть частичка какого-то моего месседжа. К слову, мне близка режиссура.
Сейчас я делаю эскиз спектакля «Мама, мне оторвало руку», но из-за пандемии все перенеслось, у театра нет денег. Такая пьеса о подростковом мытарстве, о непонимании.
На самом деле, огромный процент современного искусства — о непонимании. Русский человек постоянно пытается доказать, что он человек.
Это еще от Гоголя пошло, что герой говорит «Обратите на меня внимание. Посмотрите, я человек. Такой же человек, как и вы».
Русский человек постоянно боится быть непонятым и забытым. Все современное искусство, в большинстве своем, об этом.
Альберт: На протяжении всего диалога мы упускаем момент осуждения. Как ты относишься к осуждению чего-то или кого-то?
Алексей: Я никогда об этом не задумывался. Видишь ли, мне абсолютно не нравится концепция новой этики. То, что сейчас происходит в мире с этикой — безумно странно. Я считаю, что каждый человек заслуживает уважения и внимания к себе, но ни один человек не может выделяться своей ориентацией или цветом кожи.
Для меня дикость считать, что человек не заслуживает внимания, потому что, например, он афроамериканец. Мы вообще не должны трогать эту часть его жизни. Мы должны расценивать его как человека. Если господин Флойд был убит за совершенное правонарушение, то расценивать это за попытку дискриминации какого-то сообщества — неправильно. Как и неправильно государству лишать человека жизни без наличия причин, так как жизнь ему дало не государство.
Я абсолютно отрицаю вступления в какие-то социальные движения, например, феминизм. Когда человек говорит о том, что он феминист или феминистка, он сам принижает значимость того социального сообщества, в котором состоит.
Русский человек постоянно боится быть непонятым и забытым. Все современное искусство, в большинстве своем, об этом.
Альберт: На протяжении всего диалога мы упускаем момент осуждения. Как ты относишься к осуждению чего-то или кого-то?
Алексей: Я никогда об этом не задумывался. Видишь ли, мне абсолютно не нравится концепция новой этики. То, что сейчас происходит в мире с этикой — безумно странно. Я считаю, что каждый человек заслуживает уважения и внимания к себе, но ни один человек не может выделяться своей ориентацией или цветом кожи.
Для меня дикость считать, что человек не заслуживает внимания, потому что, например, он афроамериканец. Мы вообще не должны трогать эту часть его жизни. Мы должны расценивать его как человека. Если господин Флойд был убит за совершенное правонарушение, то расценивать это за попытку дискриминации какого-то сообщества — неправильно. Как и неправильно государству лишать человека жизни без наличия причин, так как жизнь ему дало не государство.
Я абсолютно отрицаю вступления в какие-то социальные движения, например, феминизм. Когда человек говорит о том, что он феминист или феминистка, он сам принижает значимость того социального сообщества, в котором состоит.
Если мы забросаем Останкинскую башню телевизорами, то она будет взращиваться на их почве.
Прекрасную цитацию сказала мать Тереза: «Я никогда не присоединюсь к движению против войны. Позовите меня тогда, когда будет движение за мир». Эта фраза — про изменение смысла. И феминизм, и BLM меняют смыслы. Они занимаются подменой понятий. Вся новая этика — подмена понятий.
Альберт: Почему тогда феминизм или другие социальные движения как реакция общества все-таки появились, а не остались в зачаточном положении?
Алексей: Если мы говорим про западную культуру, про Америку, то мы понимаем, что в 40-50-60 года женщинам было запрещено работать на многих предприятиях, а большинство женщин были домохозяйками. Но в России такой проблемы нет. У нас в гребанном Советском Союзе работали все.
Я считаю, что у нас не стоит проблемы с неуважением женщины. То есть, у нас есть определенные стереотипы воспитания, что есть отдельный вопрос. Почему, чтобы человеку водить машину, нужно получить права, а потом только выходить на автомобиле на дорогу. А почему, почему, чтобы завести отношения с другом человеком, нам не нужно проходить какие-то курсы? Отношения тоже могут убить человека. Не физически, а морально. Нужно вводить в школах сексуальное воспитание, чтобы научить партнеров уважать друг друга вне зависимости от пола. Почему люди не проводят никакие курсы по воспитанию ребенка? Если ребенок живет в ненависти, то потом из него вырастает конченный долбаеб, который будет относиться к женщинам как к вещи. Это вопрос не про женщин, а вопрос о воспитании.
Альберт: Почему тогда феминизм или другие социальные движения как реакция общества все-таки появились, а не остались в зачаточном положении?
Алексей: Если мы говорим про западную культуру, про Америку, то мы понимаем, что в 40-50-60 года женщинам было запрещено работать на многих предприятиях, а большинство женщин были домохозяйками. Но в России такой проблемы нет. У нас в гребанном Советском Союзе работали все.
Я считаю, что у нас не стоит проблемы с неуважением женщины. То есть, у нас есть определенные стереотипы воспитания, что есть отдельный вопрос. Почему, чтобы человеку водить машину, нужно получить права, а потом только выходить на автомобиле на дорогу. А почему, почему, чтобы завести отношения с другом человеком, нам не нужно проходить какие-то курсы? Отношения тоже могут убить человека. Не физически, а морально. Нужно вводить в школах сексуальное воспитание, чтобы научить партнеров уважать друг друга вне зависимости от пола. Почему люди не проводят никакие курсы по воспитанию ребенка? Если ребенок живет в ненависти, то потом из него вырастает конченный долбаеб, который будет относиться к женщинам как к вещи. Это вопрос не про женщин, а вопрос о воспитании.
Нам нужно эти вопросы решать. А радикальный феминизм лечит просто симптомы. Болезнь-то в другом заключается.
Поэтому, я считаю, что феминизм — развлечение человека, бессмысленное высказывание своей позиции. Нужно менять систему, а не бороться со следствием. Если людям кайфово, то почему нет? Но если они хотят добиться чего-то, то нужно действовать по-другому.
Альберт: Все, что ты рассказал так или иначе формулировали еще Вольтер, Бержерак и сотни других важных творческих единиц. Но они почти не повлияли на систему ценностей среднестатистического человека. Какая же тогда функция у творца?
Алексей: Наверное, функция — дать почву. Мы же не можем вбить другому человеку свое пониманием мира. Мы можем показать ему, что есть и другая позиция, и другая сторона вопроса. На самом деле к глупым людям я отношусь скептически, потому что я понимаю, что в 21 веке, когда у нас есть интернет и можно найти любую книгу, любое суждение, любую концепцию, у человека уже нет оправданий оставаться глупым. Но почему он остается неразвитым, не начитанным человеком и живет тотально бессмысленную жизнь? Да, раньше была иерархия: ты был крестьянином, у которого есть своя работа. Сейчас нет иерархии. Как писал Делез в «Капитализм и шизофрения»: «Мы теперь резонотического типа люди». Резон может расти и вверх, и вниз, и вправо, и влево. Больше нет понятия «человек-дерево» и ты растешь по стволу дерева. Человек может стать любым. Для человека доступно все. Но человек продолжает оставаться неразвитым. Это тоже вопрос воспитания человека.
Я вышел вчера покурить: идет бабка и орет матом на пятилетнего ребенка. И он вырастет агрессивным долбаебом и будет потом всю ненависть изливать на людей. Таким людям нельзя доверять людей, потому что они будут дальше взращивать бессмысленное, злое, злобное общество.
Проблема в том, что хорошие книги читают 3% людей. Хорошие фильмы смотрят 5%.
Альберт: Извини, давай, пока не ушли далеко, разграничим: хорошие — это какие?
Алексей: Хорошие — те, которые несут тебе какую-то человеческую ценность. Суть искусства — катарсис. Если ты не испытываешь катарсис, то… Кафка говорил, что мы не должны читать добрые книги. Мы должны читать книги, которые нас тревожат, которые будут как смерть самого близкого, которые подобны тому, что вас выгнали в лес от всего человечества. Которые будут как топором бить по вашему ледяному сердцу. Другие книги нам нет нужды читать. Нам нет нужды читать Донцову, понимаешь? Потому что Донцова не несёт никакой интеллектуальной нагрузки. Мы должны читать Сорокина, Луи-Фердинанда Селина, Пелевина, Сартра, но не должны читать Донцову или Полярного.
А 90% людей этого не понимают. Десять миллионов человек смотрят BadComedian. Это же уму непостижимо. И эти 90% потом считают, что в России снимают плохое кино. А в России снимают гениальные фильмы, просто люди их не смотрят, а смотрят обзоры на «Горько». Прикольно.
Мы же должны отделять массовое искусство от авторского. Но человек посмотрел то, что ему дали.
Альберт: Мне кажется, что BadComedian смотрят из-за юмористически негативной риторики вокруг неудачного продукта.
Алексей: Да. Просто, наверное, уровень глубины BadComedian мизерный. Он докапывается до каких-то вещей, не имеющих отношения к тому, что это отвратительный фильм. Он может докопаться до неточности в работе сценариста. Это же кино. Нереально показать все, потому что тогда фильм будет идти несколько лет. Нельзя высмеивать произведение с временными рамками, если какая-то деталь упущена. Это глупости.
Опять вопрос к менталитету.
Альберт: Все, что ты рассказал так или иначе формулировали еще Вольтер, Бержерак и сотни других важных творческих единиц. Но они почти не повлияли на систему ценностей среднестатистического человека. Какая же тогда функция у творца?
Алексей: Наверное, функция — дать почву. Мы же не можем вбить другому человеку свое пониманием мира. Мы можем показать ему, что есть и другая позиция, и другая сторона вопроса. На самом деле к глупым людям я отношусь скептически, потому что я понимаю, что в 21 веке, когда у нас есть интернет и можно найти любую книгу, любое суждение, любую концепцию, у человека уже нет оправданий оставаться глупым. Но почему он остается неразвитым, не начитанным человеком и живет тотально бессмысленную жизнь? Да, раньше была иерархия: ты был крестьянином, у которого есть своя работа. Сейчас нет иерархии. Как писал Делез в «Капитализм и шизофрения»: «Мы теперь резонотического типа люди». Резон может расти и вверх, и вниз, и вправо, и влево. Больше нет понятия «человек-дерево» и ты растешь по стволу дерева. Человек может стать любым. Для человека доступно все. Но человек продолжает оставаться неразвитым. Это тоже вопрос воспитания человека.
Я вышел вчера покурить: идет бабка и орет матом на пятилетнего ребенка. И он вырастет агрессивным долбаебом и будет потом всю ненависть изливать на людей. Таким людям нельзя доверять людей, потому что они будут дальше взращивать бессмысленное, злое, злобное общество.
Проблема в том, что хорошие книги читают 3% людей. Хорошие фильмы смотрят 5%.
Альберт: Извини, давай, пока не ушли далеко, разграничим: хорошие — это какие?
Алексей: Хорошие — те, которые несут тебе какую-то человеческую ценность. Суть искусства — катарсис. Если ты не испытываешь катарсис, то… Кафка говорил, что мы не должны читать добрые книги. Мы должны читать книги, которые нас тревожат, которые будут как смерть самого близкого, которые подобны тому, что вас выгнали в лес от всего человечества. Которые будут как топором бить по вашему ледяному сердцу. Другие книги нам нет нужды читать. Нам нет нужды читать Донцову, понимаешь? Потому что Донцова не несёт никакой интеллектуальной нагрузки. Мы должны читать Сорокина, Луи-Фердинанда Селина, Пелевина, Сартра, но не должны читать Донцову или Полярного.
А 90% людей этого не понимают. Десять миллионов человек смотрят BadComedian. Это же уму непостижимо. И эти 90% потом считают, что в России снимают плохое кино. А в России снимают гениальные фильмы, просто люди их не смотрят, а смотрят обзоры на «Горько». Прикольно.
Мы же должны отделять массовое искусство от авторского. Но человек посмотрел то, что ему дали.
Альберт: Мне кажется, что BadComedian смотрят из-за юмористически негативной риторики вокруг неудачного продукта.
Алексей: Да. Просто, наверное, уровень глубины BadComedian мизерный. Он докапывается до каких-то вещей, не имеющих отношения к тому, что это отвратительный фильм. Он может докопаться до неточности в работе сценариста. Это же кино. Нереально показать все, потому что тогда фильм будет идти несколько лет. Нельзя высмеивать произведение с временными рамками, если какая-то деталь упущена. Это глупости.
Опять вопрос к менталитету.
Нас воспитывают на этих глупостях, и мы вырастаем глупыми людьми.
Замечательные обзоры есть у «Кинопоиска». Есть «Честный трейлер», который прекрасно высмеивает массовые российские коммерческие фильмы, делает это филигранно с блестящим юмором. Создатели канала смотрят в глубину.
Альберт: BadComedian. Моргенштерн. Донцова. Не появляется ли у тебя мысль, что у этих людей функция санитара леса? То есть они — некий фильтр, чтобы в плане улавливания смыслов идти дальше.
Алексей: Прикольный вопрос. Наш мир — абсолютная бинарная штука. Если существует добро, то должно существовать зло. Если мы все будем красивыми, начитанными и умными, то на фоне кого? Кем был бы Бэтмэн, если бы не было Джокера? Просто хорошим человеком. Необходим баланс, нужно некое трикстерство. А все, что они делают — кроме Моргенштерна — мусор.
А Моргенштерн — отдельная тема. Я его безумно люблю, он крутой чувак. Расцениваю его как величайшего постмодерниста нашего времени. В музыке он единственный, кто высмеивает всю современную культуру. Для меня он трикстер, для меня он, как ты говоришь, санитар леса.
Альберт: BadComedian. Моргенштерн. Донцова. Не появляется ли у тебя мысль, что у этих людей функция санитара леса? То есть они — некий фильтр, чтобы в плане улавливания смыслов идти дальше.
Алексей: Прикольный вопрос. Наш мир — абсолютная бинарная штука. Если существует добро, то должно существовать зло. Если мы все будем красивыми, начитанными и умными, то на фоне кого? Кем был бы Бэтмэн, если бы не было Джокера? Просто хорошим человеком. Необходим баланс, нужно некое трикстерство. А все, что они делают — кроме Моргенштерна — мусор.
А Моргенштерн — отдельная тема. Я его безумно люблю, он крутой чувак. Расцениваю его как величайшего постмодерниста нашего времени. В музыке он единственный, кто высмеивает всю современную культуру. Для меня он трикстер, для меня он, как ты говоришь, санитар леса.
назад \ скроль вниз \
¹ С 1 февраля в социальных сетях запрещаются публикации, содержащие «нецензурную брань» — употребление ненормативной лексики в России является «действием, образующим состав административного правонарушения».
Орхидеи завяли в мертвецком саду,
Не слышны песни птиц тут за тысячу ярд,
Только вороны тут гордо ждали беду.
Кровоточит февраль, ликвидирован март.
Убиенный мирок это наш дортуар,
Воздух весь заменить на Фосген.
Мы вас ждем, господин эмиссар.
Мы вас ждем, не пригнувши колен.
Вас казнят, дорогой фанфарон
За грехи, и за ваш конформизм.
Не рушимый возьмут Бастион,
Но для вас это все экстремизм.
Не слышны песни птиц тут за тысячу ярд,
Только вороны тут гордо ждали беду.
Кровоточит февраль, ликвидирован март.
Убиенный мирок это наш дортуар,
Воздух весь заменить на Фосген.
Мы вас ждем, господин эмиссар.
Мы вас ждем, не пригнувши колен.
Вас казнят, дорогой фанфарон
За грехи, и за ваш конформизм.
Не рушимый возьмут Бастион,
Но для вас это все экстремизм.
Читать «Суицид как выход или "смертельный" пиар».
Подробности: Александр Полярный — человек, известный благодаря «Мятной сказке», либо «Сказке о самоубийстве» — поставил аудитории ультиматум: либо продажа 100000 экземпляров новой книги «Юпи», либо он совершает суицид. В связи со смелым решением прозаика Альберт Вальгер порассуждал о смерти и жизни через призму коммерческого акта и вывел формулу быстрого успеха в современном искусстве.
Подробности: Александр Полярный — человек, известный благодаря «Мятной сказке», либо «Сказке о самоубийстве» — поставил аудитории ультиматум: либо продажа 100000 экземпляров новой книги «Юпи», либо он совершает суицид. В связи со смелым решением прозаика Альберт Вальгер порассуждал о смерти и жизни через призму коммерческого акта и вывел формулу быстрого успеха в современном искусстве.
Обернись, я не чувствую ног,
А слова мои – тишина.
Покидая родимый чертог,
Моя спутница это луна.
Ослепленные светом звезды,
Конвоиры отступят назад.
Ну а сзади великие льды
И кислотный такой листопад.
Они вчера еще вершили судьбу,
А сейчас им пощады нет.
И им скоро лежать в гробу,
Не увидеть им больше свет.
Их в народе зовут палачи,
И основа их веры – страх.
Не играют для них скрипачи,
И они не нуждаются больше во снах.
Им не страшно пытать больных,
Им не страшно закрыть глаза,
Из себя они строят святых,
Но внутри у них пустота.
А слова мои – тишина.
Покидая родимый чертог,
Моя спутница это луна.
Ослепленные светом звезды,
Конвоиры отступят назад.
Ну а сзади великие льды
И кислотный такой листопад.
Они вчера еще вершили судьбу,
А сейчас им пощады нет.
И им скоро лежать в гробу,
Не увидеть им больше свет.
Их в народе зовут палачи,
И основа их веры – страх.
Не играют для них скрипачи,
И они не нуждаются больше во снах.
Им не страшно пытать больных,
Им не страшно закрыть глаза,
Из себя они строят святых,
Но внутри у них пустота.
² Художник
Он жил в заброшке, на девятом этаже,
Всегда ходил по дому просто в неглиже.
Он был художник, хулиган и сорванец,
Оторва, пьяница - прям истинный творец.
Не то, что замкнут, просто очень нелюдим,
Он жил в миру, который был построен им самим.
А люди, что живут в обычном мире,
его считали дураком,
Блаженным что ли, в общем, чудаком.
Он рисовал, красивые картинки,
они светились в темноте,
Но люди, что проходят мимо,
не замечали это в суете.
По выходным он приходил на рынок
и продавал картины за гроши,
А деньги раздавал бездомным,
а рисовал он просто для души.
Он был светлейшим человеком,
добрее вряд ли вам найти.
Но люди, вот, его не принимали,
старались поскорей уйти.
Он понимал, и он на них не обижался,
Он просто шел и глупо улыбался.
Он умер рано на рассвете,
И этот мир, он перед ним в ответе.
За этот сюр непонятой души,
За эту глушь, за эту ложь и за гроши.
Он пролежал в своей квартире три недели,
Он разлагался прямо на постели,
Никто его не похоронил,
Никто не знал, как он других любил.
Он жил в заброшке, на девятом этаже,
Всегда ходил по дому просто в неглиже.
Он был художник, хулиган и сорванец,
Оторва, пьяница - прям истинный творец.
Не то, что замкнут, просто очень нелюдим,
Он жил в миру, который был построен им самим.
А люди, что живут в обычном мире,
его считали дураком,
Блаженным что ли, в общем, чудаком.
Он рисовал, красивые картинки,
они светились в темноте,
Но люди, что проходят мимо,
не замечали это в суете.
По выходным он приходил на рынок
и продавал картины за гроши,
А деньги раздавал бездомным,
а рисовал он просто для души.
Он был светлейшим человеком,
добрее вряд ли вам найти.
Но люди, вот, его не принимали,
старались поскорей уйти.
Он понимал, и он на них не обижался,
Он просто шел и глупо улыбался.
Он умер рано на рассвете,
И этот мир, он перед ним в ответе.
За этот сюр непонятой души,
За эту глушь, за эту ложь и за гроши.
Он пролежал в своей квартире три недели,
Он разлагался прямо на постели,
Никто его не похоронил,
Никто не знал, как он других любил.
назад \ скроль вниз \
Альберт: У тебя есть стихотворение «Орхидеи завяли в мертвецком саду». Можешь коротко описать, что у тебя в жизни произошло, какой надрыв, что ты решил его написать?
Алексей: Это же стихотворение посвящено Владимиру Путину. У меня активная гражданско-политическая позиция, которая не совпадает со взглядами действующей власти. Я выражаю это через творчество: написал «Святые сроки» — меня как-то очень сильно возбудили поправки в Конституции.
Потом я написал «Фосген» [«Орхидеи завяли в мертвецком саду»]. Это про Владимира Путина стихотворение, потому что я считаю его режим диктатурой. Тоталитаризмом.
Альберт: Я предполагаю, что sad-манера в твоем творчестве — не маска лирического героя, а ты так смотришь на мир. Или я не прав?
Алексей: Да, да. Ты прав. Но я не могу однозначно сказать. Меня иногда вдохновляют слова. Мне очень нравится складывать слова в предложения. Я поклонник творчества [Жака] Дерриды и вообще людей, которые говорили о языке, о том, как складывается язык, о том, почему язык такой. Мне иногда просто нравится смотреть, что происходит, когда ты складываешь слова в предложения. Иногда стихи просто рождаются из-за этого. А иногда стихи — душевная боль.
Альберт: Приведи пример какого-то момента, когда ты понял, что тебе нужно выговориться.
Алексей: Да, был такой момент. Лето [2020 года]. Шесть утра. В Питере. Мы с моим другом — Станиславом Леонардовичем — сидели в KFC и кушали. К нам подошел мужчина и попросил 20 рублей на пиво. Он был такой искренний, у него глаза были как у ребенка, такие чистые. Он же был бомжем. Мы дали ему денег, он купил пиво и вернулся нас поблагодарить.
Мы подумали, что это настолько аутентичный и необычный человек, что мы обязательно должны с ним поговорить. В итоге, предложили, что мы купим ему покушать, поговорим с ним и запишем разговор на диктофон. Он согласился и рассказал про всю свою жизнь. С его слов, он участвовал в Чеченской кампании. После, когда он вернулся, он не смог адаптироваться к нормальной жизни. Начал пить. Спился. Сейчас он живет на улице.
Меня очень поразил его рассказ. Я решил написать: брал какие-то цитации из того, что мы записали, писал произведение. Оно еще не вышло, пока я его дописываю.
Алексей: Это же стихотворение посвящено Владимиру Путину. У меня активная гражданско-политическая позиция, которая не совпадает со взглядами действующей власти. Я выражаю это через творчество: написал «Святые сроки» — меня как-то очень сильно возбудили поправки в Конституции.
Потом я написал «Фосген» [«Орхидеи завяли в мертвецком саду»]. Это про Владимира Путина стихотворение, потому что я считаю его режим диктатурой. Тоталитаризмом.
Альберт: Я предполагаю, что sad-манера в твоем творчестве — не маска лирического героя, а ты так смотришь на мир. Или я не прав?
Алексей: Да, да. Ты прав. Но я не могу однозначно сказать. Меня иногда вдохновляют слова. Мне очень нравится складывать слова в предложения. Я поклонник творчества [Жака] Дерриды и вообще людей, которые говорили о языке, о том, как складывается язык, о том, почему язык такой. Мне иногда просто нравится смотреть, что происходит, когда ты складываешь слова в предложения. Иногда стихи просто рождаются из-за этого. А иногда стихи — душевная боль.
Альберт: Приведи пример какого-то момента, когда ты понял, что тебе нужно выговориться.
Алексей: Да, был такой момент. Лето [2020 года]. Шесть утра. В Питере. Мы с моим другом — Станиславом Леонардовичем — сидели в KFC и кушали. К нам подошел мужчина и попросил 20 рублей на пиво. Он был такой искренний, у него глаза были как у ребенка, такие чистые. Он же был бомжем. Мы дали ему денег, он купил пиво и вернулся нас поблагодарить.
Мы подумали, что это настолько аутентичный и необычный человек, что мы обязательно должны с ним поговорить. В итоге, предложили, что мы купим ему покушать, поговорим с ним и запишем разговор на диктофон. Он согласился и рассказал про всю свою жизнь. С его слов, он участвовал в Чеченской кампании. После, когда он вернулся, он не смог адаптироваться к нормальной жизни. Начал пить. Спился. Сейчас он живет на улице.
Меня очень поразил его рассказ. Я решил написать: брал какие-то цитации из того, что мы записали, писал произведение. Оно еще не вышло, пока я его дописываю.
