место встречи. сибирь \ назад

Нина, ты в сердце и в словах

личный-публичный монолог Марка Табачкова

0.3

ТЫ ВСЕГДА ЖИВА, МОЯ СТАРУШКА

Эта строфа завершает любимое есенинское стихотворение моей бабушки. Так совпало, что именно его она прочитала на своём последнем семьдесят шестом дне рождении. Тогда я никак не мог понять, почему моя бабушка, радостная, счастливая и жизнелюбивая, выбрала такое грустное стихотворение? Сегодня же мне этот выбор не кажется случайным.

Шесть лет назад ей диагностировали рак четвёртой стадии и сказали, что она проживет не больше месяца. Она же прожила ещё два года, при этом никак не изменив себе даже после такого диагноза.

Смерть ее не пугала. Напротив, баба Нина часто посмеивалась над ней вместе со своей подругой и соседкой по площадке Таней. У них и особое приветствие было. Пересекаясь с Таней, бабушка спрашивала:

– Ну как ты, Тань, жива-здорова?
– Жива. И ты не померла?
– Не дождёшься!

Меня удивляло, как легко она говорила о смерти и как просто к ней относилась. Встретила же она ее дома в окружении моей мамы, лёжа в постели, с лёгкой улыбкой и куря свою последнюю сигарету.

Курение было настоящей страстью Нины (именно так я ее называл). Она курила, когда читала, когда смотрела телевизор, когда что-нибудь чинила или ремонтировала, когда готовила еду, а иногда и за приемом пищи. В ее квартире действительно «дым табачный воздух выел».

Помню, как по моем возвращении домой от Нины мама первым делом кидала в стирку мою одежду, которая пропиталась резким кислым сигаретным запахом. Но мне всегда было интересно наблюдать за тем, как курила моя бабушка: брала пачку своей любимой «Золотой Явы», доставала из неё сигарету, прикуривала, садилась в кресло, кладя одну ногу на другую, и ставила локоть на стол аккурат над пепельницей. Мне очень нравилось глядеть на загадочно вьющуюся струйку дыма около ее головы. Но более всего я любил интереснейшие истории, которые рассказывала Нина, когда курила. Будто только сигарета пробуждала в ней давно забытые воспоминания и подталкивала ими поделиться.

Очень ярко помню историю появления фотографии, которая стояла на одной из полок в зале.

«Приходит как-то к нам на стройку какой-то мужик со здоровенной и длиннющей сумкой, вот такой где-то. Я ему говорю:

– Что Вам нужно?
– Да мне прораб нужен.
– Да я и есть прораб, — говорю ему.
– Вы? Да разве женщине под силу такая работа?
– Чего?! - так он меня возмутил! — Да не каждый мужик с моей бригадой справится!
– Правда? Тогда мне к Вам, — сумку положил на пол и продолжил: — я статью пишу для местной газеты о строительстве вот этого нового центра переливания крови. Мне нужна ваша фотография, как главного прораба.
– Милый мой, — говорю ему, — это, конечно, хорошо, только вот давай побыстрее. Да не забудь бригаду мою сфотографировать, вон как трудятся.
Запечатлел он меня и пошёл других фотографировать... Как вдруг споткнётся о балку да полетит кубарём со своей камерой по лестнице до самого первого этажа! Я к нему бегу, кричу:
– Вы в порядке? Не расшиблись?
– Нет, — кричит.
Ох, как я тогда перепугалась! Подбежала к нему, подняла его, отряхнула и сказала:
– Вы лучше со стройки уходите, не то точно расшибетесь! Вон лучше снаружи пофотографируйте. Давайте, вставайте.
Ушёл он и вернулся через неделю с фотокарточкой. Подошёл ко мне и так ласково, чуть ли не пропел:
– Нина Ивановна, это Вам. Такой красивой получились!
– Ой, спасибо... как Вас?
– Сергей Павлович.
– Спасибо Вам большое, Сергей Павлович, — говорю, — да можно было и не приносить...
– Это Вам спасибо, что жизнь спасли.
Обнял меня, значит, вручил эту карточку и убежал. А через неделю опять пришёл. И ещё через одну снова. Где-то полгода он бегал за мной, ухаживал. Красивый был мужик! Да жаль, пропал куда-то. Только вот фотография и осталась».

На этой фотографии стоит моя бабушка: среднего роста женщина с красивым и свежим лицом, с сигаретой, в очках и каске, прикрывавшей короткострижженные волосы цвета осеннего клена, одетая в какую-то темную фуфайку поверх синего свитера со снежинками, и штаны, заправленные в высоченные сапоги. На задней стороне фотокарточки было написано: «Самому красивому прорабу».

Я любил разглядывать эту фотографию, высматривать лица рабочих на заднем плане. Они, к слову, очень Нину уважали, а она к ним, да и к самой себе, была очень требовательна. Для неё всегда была важнее всего качественно сделанная работа. Именно этого она от своей бригады и добивалась, причём каждый раз успешно: все проекты, в которых они принимали участие, были первоклассно построены и сданы в срок.

Рядом с этой фотографией с работы стояла другая - с побережья Чёрного моря. К сожалению, это единственное сохранившееся фото из многочисленных путешествий Нины. Она объездила весь юг, побывала в горах Кавказа и Урала, на Камчатке и на Курилах, во Владивостоке, посетила чуть ли не все социалистические республики!

Каждый свой отпуск она проводила вне Новосибирской области, в каком-нибудь интересном путешествии, которое она давным-давно запланировала. Ей было невероятно интересно видеть и чувствовать что-то новое, изучать культуры других народов и вживую знакомиться с представителями самых разных национальностей, населяющих тогда СССР.

Путешествовать же Нина перестала после выхода на пенсию и сконцентрировалась тогда на домашних заботах: ремонте квартиры, строительстве дачи и ухаживанию за новоиспеченным внуком — мной.

Замечу, что Нина никогда не сидела без дела. Сколько я помню, она всегда была чём-то занята: то шила себе какую-то кофту, то перешивала старые штаны или постельное белье, то чинила диван, то кресло, то дверцы на кухне, в общем, все, что было хоть на долю неисправно.


Больше всегда я любил помогать ей делать ремонт или что-нибудь строить. Тогда я ощущал себя будто частью ее бригады, видневшейся на заднем плане той фотографии.


Она научила меня владеть основными инструментами: молотком, отверткой, плоскогубцами, гаечным ключом, ломом, а также пилой и топором. Осваивал их я под ее строгим присмотром как на даче, так у неё в квартире. Однажды мы с ней собирали комод. Мне тогда было дет пять, может, шесть. Нина показывала, как правильно орудовать отверткой и молотком, а я пытался повторить.


– Так, Маркуша, не торопись, забивай аккуратно, ровно, вот так... Стой! Емае, ты же сейчас чуть доску не сломал!

И выхватывала у меня инструмент, показывала снова, и на этот раз у меня получалось уже лучше.

Во время ремонта она обращала внимание на каждую деталь, скрупулёзно избавлялась от всех неровностей, добиваясь безукоризненной гладкости стен и потолка. В ее квартире обои были поклеены так, что даже самый зоркий глаз не заметит ни единой выпуклости и ни единого зазора.
Аналогично Нина строила и баню, которая, кстати, служит нам и по сей день.
Помню один презабавный случай.

Недели ещё не прошло после постройки бани, как к нам пришёл наш сосед-алкаш Юра. Мы тогда с Ниной сидели на крыльце, беседовали о чём-то, ждали, пока растопиться баня, как вдруг к забору подвалил Юра и на удивление трезвым, но уже давно пропитым и прокуренным голосом сказал:

– Ниночка, можно я, это, у вас в бане помоюсь? Ключи вот от дома потерял где-то, а промерз, как собака, да ещё вон — в грязи весь!
Нина многозначительна поглядела на него, закурила, но ничего не ответила.
– Ну, Ниночка, пусти! Век должен тебе буду! За любой помощью обращайся! Вон и джигиту вашему (то есть мне) чем хочешь услужу...
– Успокойся, — вдруг она прервала его, — ничего мне от тебя не надо. В баню пущу, коль трезвый. Ночевать будешь?
– Ниночка! Спасибо тебе!.. век должен буду!..
– Ночевать будешь, спрашиваю?
– Да не... какой там!.. мне б помыться только...
– Ну, как знаешь.
Впустили его. Сначала сходили сами помыться, потом отправили Юру.
Вернувшись докрасна распаренным и чистым, он спросил Нину:
– Может, у вас это... найдётся?
– Ну, Юра, после бани наливают и царям и нищим... Поэтому найдётся.
И, выпив пару стопок водки, он раскланялся, поблагодарил нас и ушёл.
Долго я ещё прокручивал у себя в голове этот афоризм про баню...

Нина часто обогащала речь других людей своими высказываниями. Вот, например, во время какого-нибудь небольшого застолья гости принимаются кого-то или что-то обсуждать. Не сплетничать, а именно обсуждать. Бывает так, что некоторые гости путают эти понятия и начинают возражать, мол, «что вы не в своё дело лезете», «да это вас не касается» и проч. Нина быстро ставила таких на место, говоря:

– Милый мой, дело-то, конечно, не наше, но поговорить мы обязаны.

И сколько же родственников теперь воспроизводят это из застолья в застолье, из посиделки в посиделку!

Рождались эти афоризмы не специально, а как-то естественно, случайно в ходе той или иной беседы. Такую лаконичность, точность и колкость они имели благодаря остроумию Нины и ее невероятной начитанности.

Она жила в однокомнатной квартире, примерно четверть которой занимал огромный книжный шкаф, доверху заполненый произведениями английских, французских, немецких, американских, но в большинстве своём - русских авторов. Я очень любил рассматривать аккуратно составленное от первого до четырнадцатого тома собрание сочинений Достоевского или не уступающее ему в размерах собрание сочинение Льва Толстого. Можно сказать, что это была целая домашняя библиотека.

Какое мне удовольствие доставляли наши с ней вечерние чтения! Она читала что-то, как я говорил, «взрослое», а сам наслаждался приключениями капитана Врунгеля или чём-нибудь подобным. А после, уже перед сном, мы устраивали чаепитие и обсуждали прочитанное. С каким интересом я слушал ее чуть ли не лекции, например, о «Двенадцати стульях» или Маяковском. С не меньшим интересом она слушала и мои эмоциональные рассказы о том, как «Победа» стала «Бедой». Во время таких бесед между нами не было абсолютно никаких преград, благодаря чему я ощущал себя с ней на равных, а потому и называл ее просто Ниной, а не бабой Ниной.

Между огромным книжным шкафом и близстоящим шкафом с одеждой был ещё один, узкий, небольшой, но хранивший бесконечно ценную для Нины коллекцию музыкальных пластинок и элегантный черно-золотой патефон. Чаще всего из него доносился великолепный голос Муслима Магомаева и громкий бас Владимира Высоцкого. Этих двоих моя бабушка любила всем своим существом, по-настоящему восхищалась ими. Помню, когда мы с ней слушали песню о «Лучшем городе Земли», то у нас обоих по всему телу бегали мурашки. Такой же эффект был и от песен Высоцкого, с которым меня Нина познакомила и в поэзию которого бесповоротно влюбила. Сама Нина тоже умела петь, причём чудесно. У неё был восхитительный голос, крепкий, сильный и звонкий. Ее даже звали в районный хор, но она почему-то отказалась.

В том же шкафу Нина хранила и свою коллекцию видеокассет с культовыми советскими и мировыми фильмами. Мы с ней по несколько раз смотрели «Джентельменов удачи», «Приключения Шурика», «Бриллиантовую руку» и «Полосатый рейс» и каждый раз хохотали до слез. Она же мне впервые показала «Титаник», в финале которого я навзрыд рыдал; «Терминатора», после которого я стал бояться роботов; несколько мультфильмов Миядзаки, навсегда пленивших мое сердце; а также один из любимейших ее фильмов «Пролетая над гнездом кукушки», который оставил во мне больше всего впечатлений.
Признаюсь, именно Нина подарила мне любовь к литературе, музыке и кинематографу, за что я ей бесконечно благодарен. Как и благодарен за все проведённое с ней время. Я обожал наши прогулки по улицам Затулинки.

Часто вспоминаю, как мы заходили в магазин перед тем, как пойти домой, и она всегда покупала мне какую-нибудь сладость к чаю; или как мы ходили почти на все громкие премьеры в кинотеатр «Рассвет», что был недалёко от ее дома.

Я был счастлив, когда Нина принимала участие в разыгрываемых мною сражениях. Например, когда я играл в Зорро, скакал по квартире, махал игрушечной шпагой и побеждал бандитов, она вдруг взяла вторую шпагу из набора игрушек и пригласила меня на дуэль:

– Говорят, Зорро, что ты лучший фехтовальщик на всём белом свете... Давай это проверим!
И началась великая битва!
Когда же я одержал победа и ткнул Нину своей шпагой под грудь, то она стала медленно и театрально ложиться на пол, давя в руке откуда-то взятый виноград и имитируя тем самым кровь.
– Ты победил меня, Зорро, - хрипела она, – ты - лучший фехтовальщик!..
– А теперь марш на кухню, - она неожиданно ободрялась и подгоняла меня, – давай, Марк, ужинать пора!

И я незамедлительно бежал на кухню, потому что Нина готовила потрясающе. В особенности я любил её супы: наваристые, вкуснейшие щи, сытный мясной борщ и никем не повторимую нежнейшую уху. Да, Нинина уха была волшебной! Но моим самым любимым блюдом были манты. Нина всегда их лепила сама, не менее искусно и аккуратно, чем делала ремонт. Такую лепку иногда и в самых дорогих ресторанах не увидишь. Ни разу слепленный ей мант не развалился в моей руке! Мясо же у нее выходило настолько сочным, что мне, казалось, будто соки, наполнявшие манты, были бесконечны, и как бы я не стремился высосать этот сок при первом укусе, да и при последующих, у меня никак этого не получалось.

Часто после ужина мы смотрели с ней какой-нибудь фильм, затем пили чай и ложились спать, а наутро она отвозила меня домой. Мне не хотелось уезжать от Нины, но не только потому, что с ней было весело, а скорее из-за того, что она мне казалась одинокой.

Однажды, когда мы с ней прощались, я спросил у неё:
– Слушай, Нин, а тебе одной не грустно?
– Милый мой, – тихо и ласково ответила она, – у меня нет времени грустить.

Я не верил этому, потому старался как можно чаще видеться с ней и ночевать у неё. Вместе с тем Нина была для меня не только родной бабушкой, но и самым настоящим другом. Да и не только для меня. Несмотря на то, что у неё не было ни мужа, ни детей, она себя одинокой никогда не называла и не считала. Всю свою любовь она дарила родным, близким, друзьям, да и окружающим вообще. Заряжала их своей неуемной жизненной энергией и подталкивала, направляла в правильное русло.

Для неё любовь и доброта были основой жизни. Она давала в долг своей пьющей соседке Тане и затем прощала эти долги, когда та не могла вернуть их. А сколько раз она спасала нашего дачного соседа-алкаша Юру!.. Сколько раз она вытаскивала его из передряг... И сосчитать трудно!

Нина откликалась на все просьбы родственников и предлагала любую помощь, какую только могла предложить абсолютно бескорыстно.

Она была человеком с большой буквы, безгранично любившим жизнь во всех её проявлениях, даже самых трудных и трагичных, и ценившем её превыше всего.
Вспоминаю, как на своём семьдесят пятом дне рождении Нина во время тоста прочитала первую строфу на этот раз любимейшего стихотворения Высоцкого «Я не люблю»:

Я не люблю фатального исхода,
От жизни никогда не устаю.
Я не люблю любое время года,
Когда веселых песен не пою.

А затем она спела своим неиссякаемо прекрасным голосом «Королёву красоты», которую великолепно исполнял Муслим Магомаев.

Я навсегда запомнил в тот день ее веселый искристый взгляд и счастливую улыбку, такую яркую и солнечную, что, казалось, будто именно она освещает весь этот блестящий праздничный зал. Я навсегда запомнил ее бесконечно жизнерадостной и счастливой, самой настоящей Королевой красоты. И именно такой она живет в моем сердце.